Юрий Колкер

ХРОНИКИ ИСЧЕЗАЮЩЕГО ПЛЕМЕНИ

ЮРИЙ БЕРДАН. С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ТОРШЕРА. ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ.
Via Press, Baltimore, MD, 1998

(1999)

С той поры, как трудности выезда из России стали сводить­ся к доставанию денег и получению въездной визы, положение эмиграции изменилось. Эмигрант в значительной степени перестал быть изгнан­ником, в еще большей мере — избран­ником. С особой болью эта утрата осознает­ся в эмигрантских кругах Соединен­ных Штатов. Ее художествен­ное осмысление находим в повести Юрия Бердана Эпизод:

«Еще совсем не­давно эти люди, пишущие, ваяющие, ри­су­ю­щие, ора­тор­ству­ю­щие и ора­кул­ству­ю­щие, та­лант­ливые и бездарные, говорливые холерики и взвин­чен­ные позеры, сибариты и по­казуш­ники-аскеты, но все с одина­ко­вы­ми от­мети­нами-­ца­ра­пи­на­ми причастности к ордену изгнан­ни­чества, устой­чиво ощущали себя обита­телями особой авто­номии, собствен­ной тер­ритории мысли и особого душев­ного состояния… Еще совсем не­давно, пока су­щест­вовал та­кой от­врати­тельный и при­тяга­тельный, такой свой в доску и такой враж­дебно-­чужой мир под на­зва­нием СССР. И когда не стало этого мира, когда рас­плылис­ь-рас­плави­лис­ь грани­цы, и сквозные ветры про­дули про­стран­ство мира, оказа­лось, что они, те, кого при­нято на­зывать твор­ческой эми­грантской ин­тел­ли­ген­цией, стали частью — не об­особ­лен­ностью, не вы­членен­ностью, как прежде, а просто не­большой и не­громкой частью целого…»

«Еще лет пятнадцать, двадцать от силы — и рас­плывет­ся, рас­творит­ся бес­след­но то, что сегодня по инерции еще зовет­ся рус­ско-эми­грант­ской куль­турой. Она родилась как кроваво-­блуд­ный от­свет же­стоко­сти, не­навис­ти и страха, она росла как от­рек­шая­ся дочь, она жила как про­клятое чадо — и умирает теперь от ис­тощения и не­достатка воздуха под обломками про­клятого ею и про­клявшего её дома. Аминь…»

Подобных наблюдений, точных и значительных, в книге Бердана не­мало. Своих героев он не щадит, не при­крашивает, но, вместе с тем, и не шаржи­рует. Герои эти обитают на очень разных этажах социальной лестницы. На детали быта и характеры — глаз у пис­ателя наметан­ный. В итоге получает­ся разносторон­ний и достоверный портрет общины, которую еще пятьдесят лет назад не­возможно было вообразить — и которую, скорее всего, придет­ся мыслен­но воссоздавать средствами университетской науки и игры творческого воображения всего через какие-нибудь полвека: золотое сечение рус­ско-еврей­ской Америки, — притом не элитар­ной или ли­те­ра­тур­ной (как, например, у Дов­ла­то­ва), а всей.

Это не­обходимо под­черкнуть: книга Бердана антиэлитарна по своей установке, словно бы нарочно нацелена про­тив любого литературного снобизма и, следовательно, обращена к самому широкому читателю. Этнически большинство героев Бердана евреи, в культурном от­ношении все они русские, — но интересующие пис­ателя душевные движения могли бы развить­ся на любом этническом и культурном материале. Они, собствен­но, общечеловеческие, как у Чехова или Толстого, — и едва ли не в той же мере эта общность под­черкнута, заострена и под­нята на высоту художествен­ного обобщения как раз уникальностью места, времени и среды, ис­следуемых Берданом. Читатель убеждает­ся в этом на каждой странице, в особен­ности же — при чтении рассказа Дела семейные, написан­ного в 1997 году в Нью-Йорке, но перено­сящего нас в Россию и к еврейству от­ношения не имеющего.

В этом преимущества Бердана перед многими современ­ными прозаиками. Ему есть что сказать, его материал не надуман, не притянут за уши, не являет­ся про­изводной от литературы, а взят из гущи жизни. Даже словарь его героев — особый; все эти сабвеи и карпеты совершен­но естествен­ны в русской Америке, и Бердан никого не высмеивает, а берет язык таким, каков он есть. Другие прозаики умеют (или думают, что умеют), Бердан — знает. Те упи­ва­ют­ся сво­им мастер­ством (или ви­димо­стью мастер­ства), он — спешит вы­го­ворить то, что наболело. Большего от пис­ателя и не ждешь, особен­но в наши дни, когда трюка­чество грозит по­глотить или вытеснить литературу. Бердан на самом деле занят людьми, на самом деле хочет понять, что про­ис­ходит с ним и с нами. Всё это под­купает и располагает в его пользу. Кажет­ся, перед нами то самое, чего мы за­ждалис­ь.

Но в этой же широте, в этой общности — и главные не­достатки книги Бердана. Его язык — язык прирожден­ного устного рассказчика, и уже одним этим автор играет на понижение литературной нормы. У этого языка — своя терпкость, но и своя горчинка. Он не­казис­т, хочет поставить жизнь не вровень с литературой, а выше, — и потому плохо уклады­вает­ся в нормативный синтаксис­, по временам же этот язык просто расхож — и едва только не вульгарен. Всё это от­нюдь не творческая установка пис­ателя: ему действительно по временам не хватает вы­разитель­ных средств языка. Имен­но от бес­по­мощности появляют­ся у него словечки типа томь (вместо томление) и столь характерные для его стиля сдвоен­ные слова («собрать­ся-пообщать­ся», «излить­ся-покрасовать­ся»). Но эстетика не­от­рывна от этики, и язык тесно связан с нрав­ствен­ностью. Игра на понижение (к счастью, едва уловимая) про­глядывает у Бердана и в нравствен­ной ткани книги. Без­упречно точный и страшный по своему психо­логическому рис­унку рассказ Дела семейные увенчан пошловатой физиологической сценой в духе гол­ливудских фильмов. Сцена эта тоже точна, правдива, более того, она не­обходима, — но напис­ать ее можно было сдержан­нее, без мужиковатой без­вкусицы, от­чего вы­разительность только выиграла бы.

Рассказы и повести Бердана за­нимательны, под­час за­хватывающи. Пис­атель владеет сюжетом и композицией, не за­тягивает действие, знает меру авторской и прямой речи, место детали и веского слова, поручаемого персонажу. Общая беда современ­ной прозы — ее излишняя автобиографичность — про­рывает­ся у него лишь однажды (в повести Эпизод), но зато уж и чрезмерно. Герой — пис­атель по фамилии Бардин, чья книга (не­ловко вымолвить) — «родилась под очень талантливым пером». Быть может, эту повесть не следовало помещать первой в книге; читательское доверие к пис­ателю может не преодолеть такого барьера, и в про­игрыше будут оба, поскольку в целом повесть хороша и до­сто­верна. Более того: она нова не­надуман­ной новизной, ибо ее сюжетная линия могла сложить­ся только в специфической среде рус­ско-еврей­ского за­океан­ского племени.

Бердан — художник par excellence, он мыслит образа­ми, живыми и подлин­ными. На­и­более публицис­­тична в сборнике вещь, давшая название книге: С точки зрения торшера, — она же и наименее удачна. Здесь мысль автора не ка­жет­ся ис­­чер­пы­ва­ющей; ей не хвата­ет полно­ты.

Биография пис­ателя про­ливает свет на про­ис­хождение достоинств и не­достатков книги. Бердан родил­ся в Харькове, в 1940 году, окончил харьковский инженерно-строительный институт и факультет журналис­тики ташкентского университета, пис­ал радиопьесы и сценарии документальных фильмов, издал два сборника художествен­ной прозы. С 1990 года он живет в Нью-Йорке.

Бердан показывает нам ту сторону жизни, которая не в до­стато­чной степени ис­следо­вана сред­ствами русской ли­те­ра­туры. Этим его книга хо­ро­ша и ин­те­рес­на.

12 января 1999,
Боремвуд, Хартфордшир
помещено в сеть 14 февраля 2012

журнал АЛЕФ (Тель-Авив) №777, 1999.

газета ГОРИЗОНТ (Денвер) №92, 15 марта 1999.

Юрий Колкер