Юрий Колкер

ПОСЛАНИЕ К БИЗОНАМ

ПО ПОВОДУ КОНКУРСА СТИХОТВОРЦЕВ ПРИ ЖУРНАЛЕ КРЕЩАТИК

(2007)

Каждый Гораций желает знать, где сидит Пизон. Или бизон. Мы ведь теперь все на воле пасемся, без отеческой опеки и субсидий со стороны любимой родины (с квасной прописной). Да и упорством нужно обладать нечеловеческим, чтобы в наши дни, на подножном корму, писать стихи, интерес к которым пляшет у нулевой отметки.

Переходим к частным определениям.

Вольтер стихотворчество вот как понимал: «Быть новым, не будучи странным, всегда естественным и часто высоким...». Сам он в поэты не выбился, даром что гремел (в том числе и как поэт) на всю Европу. А сказал верно. Формула не устарела. Есть и еще одна:

В стихах посредственность — бездарности синоним.

Так Буало упаковал в свой александрийский стих шесть гекзаметров Горация, из Послания к Пизонам.

К этим классическим прибауткам добавим еще одну (классиками не отмеченную только потому, что другого они и вообразить не могли): текст, из которого полностью изгнано песенное начало, — не стихи. Он может быть философичен, поэтичен и вообще прекрасен, но не выдавайте его за поэзию в собственном смысле слова. Дальневосточная поэзия по-русски мертва; ее существеннейший элемент — графика текста — переводу, переложению и подражанию не поддается. Верлибры тоже мертвы, точнее: живы как приложение к стихам — у тех, кто писал стихом традиционным. Слова vers libre дурачат нас. В них столько же правды, сколько в словах «свобода — это рабство». Свобода бывает лишь в рамках закона. Оставим верлибр французам; им и деваться особенно некуда. Русский же язык — как специально создан для классических метров: архаичен, невероятно гибок, ритмически неисчерпаем. Только в нем уцелела тень античной поэзии. Мы в быту сплошь и рядом говорим точными ямбами и хореями, не слыша себя, не сознавая этого. Потому-то писать стихи по-русски — простейшее из умственных упражнений. Другое дело, что это не совсем упражнение, и не совсем умственное.

Из формулы Вольтера выводится многое, чего он предвидеть не мог. Например, такое: отказ от знаков препинания — дешевка, а не художественный прием. Младенческая погремушка. Резвитесь, милые дети, только на Библию не кивайте: у ее поэтов были другие трудности и другие задачи.

Прочие формы расслабленности (вроде отказа от прописных) поэту тоже ни к чему. Подлинное вдохновение несовместимо с вялостью. Лень — гигиена таланта, пусть так; но творчество — подвиг и аскеза. Вдохновение (как и некоторые другие формы счастья) изматывает; отдаваясь ему, расходуешь себя. Расслабленность — сестра самодовольства, а муза только самодовольства и не прощает.

Другой вывод: мат в стихах невозможен. Литературной дерзости в нем — ни на грош; только хамство да вера в прогресс. Наши предшественники не были ни ханжами, ни лицемерами. Они (в совокупности) были крупнее нас — потому что личность, а с нею и искусство, век от веку мельчает. И они знали: безобразное — безобразно. Бродский, говорите, не брезговал? Оставайтесь с Бродским. Мат — выразительное средство тех, кому выразительных средств не хватает (но что такое поэт, которому не хватает слов?); в быту это словоупотребление — низость, в литературе, особенно же в стихах, — подлость. Стихи были и остаются средством, возвышающим душу. Таково их назначение. Низость, присущая каждому, находит себе другие каналы. Не понимаете высокого — не пишите стихов; только и всего. Верно: символисты до смерти напугали нас высокопарностью. Верно: век от веку высокое становится всё ниже и вот-вот перестанет быть высоким. Ну, так и стихи перестанут быть. Этому факту тоже нужно в глаза посмотреть: стихи — архаический способ постижения мира. Чем выше цивилизация, тем они меньше нужны. Они — и вообще всякое искусство.

АРМИЯ ПОЭТОВ

Вот что приходится не упускать из виду: имя нам — легион. Соберем по всей земле всех тех, кто регулярно в течение всей жизни пишет стихи по-английски, по-испански и по-португальски (последние очень заметны в Анголе), по-французски, по-немецки и по-итальянски (но не по-китайски и не по-исландски; тут разговор особый), — получится около пяти тысяч человек. Это максимум. Остальные шесть миллиардов — нормальные люди. А теперь окинем взглядом наши палестины — и увидим: около пятнадцати тысяч безумцев, вышедших из детства, вместо того, чтобы заниматься делом, регулярно пишут стихи по-русски и называют себя поэтами. Говорим о тех, кто человеку, стихов вообще не читающему, может показаться поэтом: о тех, кто овладел техникой, пишет сносно или хорошо. Прочих, до этого уровня не поднявшихся, учесть не представляется возможным, ясно только, что счет пойдет на десятки тысяч. Таков уж русский язык. Он сам по себе — величайший соблазн. Тут и Саул во пророках.

И добро бы стихи спросом пользовались. Читают стихи сегодня только те, кто сам их пишет, — притом выборочно читают, в черте своего круга, обычно крохотного. Классики из соседнего кружка зачастую не только не прочитаны, но и по именам не известны. Положение бедственное, не правда ли? Вера в себя и плодовитость в очень значительной степени держится у поэта на читательском отклике. А нам куда деваться?

Меж нас не ведает поэт,
Высок полет его иль нет,
Велика ль творческая дума.
Сам судия и подсудимый,
Скажи: твой беспокойный жар —
Смешной недуг или высший дар?
Реши вопрос неразрешимый!

Молодому человеку, подцепившему национальный вирус, не позавидуешь. Как не утонуть в этом потопе? Вот юноша подал стихи на конкурс Крещатика — и косное жюри, составленное из таких же бизонов, как он, не заметило его. Куда теперь идти солдату, кому нести печаль свою? Особенно — солдату из жуткой российской глуши, из глубины сибирских руд, из топи блат. Математик, художник, шахматист — те не пропадут. Их способности наглядны. Поэту же в несравненно большей мере нужна культурная среда. Ни один из тех, кого мы привычно называем великими, не был вундеркиндом.

Остается повторять: «Песнь бескорыстная — сама себе хвала». Мандельштам и при жизни-то знаменит не был, а написал это, когда о нем все забыли. Теперь он — великий поэт, «величайший поэт всей человеческой цивилизации» (договорились и до такого). Можно и нам, бизонам, уповать на читателя в потомстве, но лучше не стоит. Лучше считать этого читателя суеверием. Старшие могли себе позволить такую шалость, а мы поостережемся. Сегодняшнего кризиса искусства, кризиса, вызванного всеобщей грамотностью, они и вообразить не могли. Не было такого упадка со времен крушения Римской империи и темных веков раннего средневековья. Не исключено, что мы вообще присутствуем при закате Евтерпы.

ГЕНИЙ ИЗ ГЛУХОМАНИ

От этих простых соображений отправлялся один из членов жюри, с молодости — закоренелый ретроград.

Что до конкурса, то он — не более чем конкурс. Участников — 142 человека. Золотое сечение нашего легиона. Все как один — лирики: служат Евтерпе и Эрато. Мельпомена и Каллиопа давно не собирают с нас дани. Комическое тоже не представлено: оно сегодня не попадает в наше представление о настоящих стихах. Средняя температура по госпиталю, при десятиградусном термометре, у меня получилась 3,14 градуса. Число π, указывающее на что-то круглое. Как всегда, в большинстве среди соискателей — те, кто мастеровит, но пуст; дальше идут те, кому есть что сказать, да они не умеют. Замыкает шествие горстка тех, у кого всё в порядке.

Занятно было бы выяснить географию нашего пастбища. У меня впечатление, что чуть не треть соискателей — из Израиля, где плотность рифмующих по-русски выше, чем в Москве или в Петербурге. Одаренных людей и филологической культуры там сколько угодно, а общий уровень — совершенно провинциален. Та же Москва с огородами.

Выявил ли конкурс что-нибудь действительно замечательное? Открыл ли гения из глухомани? Насколько я вижу, нет. Выявил ли подлинное? По-моему, да; на донышке. Спасибо и на том. Век-то на дворе — оловянный. Утешимся мыслью, что те, чьи имена на слуху, — не лучше.

ШЕСТЕРКА ЦУГОМ

Вот шестерка пизонов, отобранная в ходе первого тура одиннадцатью горациями:



Низший
полученный
балл
Суммарный
балл
Сергей Попов 9 2 59
Виктор Фет 9 0 56
Сергей Смирнов 7 2 52
Андрей Болдырев 7 1 51
Валерий Пайков 8 0 51
Илья Оганджанов 9 1 50

Оценки выставлялись по десятибалльной системе. Обратим внимание на оценку 0. Правомерна ли она? Если нет (система-то — не одиннадцатибалльная), и 0 заменить на 1, Пайков в этой таблице поднимется на одну позицию.

Один из соискателей получил суммарный балл 49,5. Как это возможно? А вот как: один из судей выставлял оценки не круглые. Если округлим по общепринятому правилу четной цифры, финалистов станет не шесть, а семь. Неудачника стоит назвать: это Марк Вайсман. По арифметической логике его 49,5 балла превращаются в 50 баллов.

Самый низкий суммарный балл в сводной таблице — 25, средний балл — 37.

А СУДЬИ КТО?

Пора задать очень русский вопрос: а судьи кто? Как члены жюри выбраны из многотысячного поголовья бизонов? Единственно правильным образом: методом тыка. Перед нами — случайная выборка. Vox pop, так сказать. Прохожие, остановленные на улице, где все пишут. Каждый прохожий — никто и звать никак, что бы он о себе ни думал. Замечательная особенность коллектива горациев, собранного Крещатиком, — в том, что члены жюри не только по сочинениям или, как теперь говорят (но как говорить не следует), по жизни, они и по именам друг друга не знают. Никакая сила на свете не собрала бы их за одним столом.

Так и нужно. Что бы произошло, собери Крещатик в качестве судей набобов от литературы, гремучее литературное начальство вроде Ахмадулиной? или этого... пардон, вылетел из головы... ну, да вы знаете. «Не нужно имени: у всех оно в устах, как имя страшное владыки преисподней».

Конечно, люди действительно известные до такой работы никогда бы не снизошли: но пусть они снизошли. Получилась бы картина с перекосом. Сытые склонны поощрять наобум или благодушествовать: «и ты прав, и ты прав...». Бродский, сходя в гроб, благословил одного моллюска, и тот немедленно подскочил на 500 пунктов, на него посыпались гранты и приглашения. Страсти для хозяев уже откипели. Другое дело мы, безвестные имяреки. Мы еще боремся за свою безнадежную правду, еще жертвуем ради нее. Мы на деле себя судим, себе выносим оценку и приговор. Помните? «Сам судия и подсудимый...» Похвалим себя за это.

А теперь поругаем себя. Вот суммарный балл, выставленный одиннадцатью горациями ста сорока двум пизонам, да плюс отклонение от среднего суммарного балла, равного 481:


Суммарный
балл
Отклонение
от среднего
Херсонский 742 +262
Лощилов 555 +75
Болычев 153 -327
Колкер 463 -17
Вебер 98 -382
Бухараев 605 +125
Чечик 482 +1
Черешня 438 -42
Шмидт 459 -21
Цывунин 726 +246
Марковский 576 +87

Видим: добрые горации, числом пять, отклонились от сердцевины в плюс; из них самый добрый — Херсонский. Злых горациев — тоже пять, из них самый злой — Вебер. Чечик попал в яблочко: он скорее добр, чем зол, но добр всего на единицу, то есть, в сущности, выражает горацианскую золотую середину, aurea mediocritas. Отбросим эту единицу; тогда темные и светлые силы будут представлены равным числом горациев, по пять в каждой команде, с Чечиком в качестве арбитра.

Теперь распределим горациев по-другому.


001-100 1
101-200 1
201-300 0
301-400 0
401-500 4
501-600 2
601-700 1
701-800 2

В левом столбце — разбитый на сотенные отрезки интервал оси абсцисс, на который падает суммарный бал, выставленный одним горацием всем пизонам. В правом — число горациев, попавших в соответствующую сотню. Видим, что преобладают люди кватроченто: те, кто выставил 400 с хвостом. Они — статистически достоверны. Статистически недостоверны — два злых горация: Вебер с его 98-ю баллами и Болычев со 153-я. Их недостоверность наглядно подчеркивается двумя нулями, торчащими между ними и основной группой. Но что такое статистика в нашем деликатном деле? Пророк и гений тоже статистически недостоверны. Есть ложь, бессовестная ложь — и статистика. Большинство всегда неправо. Может быть, Болычев и Вебер — прозорливцы, оставившие позади себя «пошлый глас, вещатель общих дум». Почему нет? Но можно о них и другое предположить.

По стечению обстоятельств именно Болычев и Вебер, да еще второй по доброте Цивунин, нарушили условия конкурса: выставляли оценки не по десятибалльной системе, использовали в качестве оценки еще и 0. Вебер и Цивунин применяли на деле одиннадцатибалльную шкалу, а Болычев — даже 21-балльную: 0; 0,5; 1; 1,5; ... , 9,5; 10 (это он умудрился ввести дроби). На крохотную минуту дисквалифицируем этих троих нарушителей. Что произойдет со стадом? Группа лидеров изменится:


Сергей Попов 48
Валейрий Пайков 45
Виктор Мексин 44
Виктор Фет 43
Андрей Болдырев 41
Янис Грант 40
Владимир Кочнев 40
Илья Оганджанов 40

Появились Виктор Мексин, Янис Грант и Владимир Кочнев, которых раньше тут не стояло; пропал Сергей Смирнов; а Сергей Попов, как и прежде, чемпионствует с большим отрывом; молодец. Интересно, он ли победит во втором туре?

ИНСТИТУТ ОТКРЫТОГО ОБЩЕСТВА

Крещатик — тоже молодец, как мы видели; но с оговоркой. Совсем честный конкурс был бы вот какой: с обязательным (и тоже, конечно, анонимным) участием в нем самих горациев. Можно не сомневаться: не каждый гораций попал бы туда, где сейчас сидят избранные пизоны. Но, конечно, такой конкурс совершенно немыслим. Горации струсят и откажутся. Каждый гораций всем своим горячим сердцем знает, что он — Гораций, но холодок в печенках нет-нет да и шепнет ему другое. Зачем нам это?

15 апреля 2007,
Боремвуд, Хартфордшир;
Помещено в сеть 6 января 2009

Юрий Колкер