Юрий Колкер

УНИВЕРСИТЕТСКИЕ ГОДЫ ХОДАСЕВИЧА

К СТОЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ПОЭТА

(1986)

Лучше поздно, чем никогда, не так ли? Помещаю в сеть мою старую статью 1986 года, во-первых, потому, что привожу в порядок свое прошлое (кажется, ученые люди называют такие занятия терминальным поведением), и статья важна для меня; во-вторых потому, что мне необходимо вернуть долг и снять с себя навязанную мне вину.

При публикации этой статьи в 1986 году редакция парижской Русской мысли (в ту пору лучшей русской газеты мира, после 2005 года выродившейся в бульварный листок) почему-то опустила важную для меня приписку, содержавшую благодарность человеку, от которого я получил большую часть необходимого архивного материала. Тогда в открытой печати этого человека назвать по имени было нельзя. В отличие от меня, эмигранта, он жил в Москве, Хо­да­се­вич же у недоумков-большевиков числился поэтом антисоветским, и заниматься им, пусть хоть на уровне архивных разысканий, значило рисковать карьерой и даже свободой. Теперь этого исследователя назвать можно: это Николай Всеволодович Котрелёв, которому я всегда чувствовал себя обязанным.

Сведения, сообщаемые в этой моей статье, вероятно, давно перекрыты последующими публикациями — ведь литературные архивы перестали быть государственной тайной с момента нравственного крушения большевизма. Нехитрые построения, сделанные мною в статье на основе этих сведений, могли в своё время быть подхвачены и использованы литературоведами, могли пройти незамеченными, а могли и независимо от меня быть повторены теми, кто нашел в открытых архивах те же сведения. Что же до моих общих соображений, тоже нехитрых, которые в этой статье сопутствуют фактам, то они, по моей скромной догадке, устареют не раньше, чем устареет литература.

Ю. К.

22 декабря 2011,
Боремвуд, Харьтфордшир


Литературная судьба Владислава Хо­да­се­вича заставляет вспомнить таковую Евгения Боратынского: оба сначала были ценимы, затем отвергаемы современниками, оба после смерти были основательно забыты и лишь спустя несколько десятилетий возвращены в контекст литературы — в окружении эпитетов, которых не удостоились при жизни. Роднит их и то, что оба они были последовательными архаистами в своем кругу. Уже отмечалось, что именно это качество — конечно, в сочетании с талантом, — парадоксальным образом сделало их стихи устремленными в будущее (что̀ оба поэта прекрасно сознавали; незачем напоминать обращение Боратынского к «далекому потомку», так потрясшее О. Ман­дель­штама; Хо­да­се­вич же, в декабре 1925, в письме к петербургскому поэту Михаилу Фроману (М. А. Фракману, своему последователю), даже называет себя в этом смысле футуристом). Впрочем, парадоксальность тут мнимая: всякий поэт, не считающий свою эпоху и свой талант венцом истории, верящий в единую и общую природу высокого в человеке, не может в той или иной степени не противиться пресловутому духу времени, этому языческому божку, — ибо помнит о вечном. Сознательный же поиск новизны, оригинальничание (и сопутствующее ему жалкое словечко новаторство, заимствованное из лексикона советского заводского общества изобретателей и ра­цио­на­ли­за­то­ров) всегда были прибежищем людей малоодаренных. Поэтому и сегодня, задаваясь вопросом о смысле жизни, будучи оставлены наедине с неизбывными вопросами, — мы ищем ответов и жизненных сил не в кунсткамере литературы, где по праву рождения со­сед­ству­ют А. Анаевский и А. Крученых, и, пожалуй, не у гениальных Лермонтова и Блока, чьи стихи часто слишком принадлежат вызвавшим их к жизни эпохам, — мы черпаем во­одушев­ление у тех, кто максимально сумел освободиться от сиюминутных уз времени. Такими про­ви­ден­циальными собеседниками являются к нам Боратынский и Хо­да­се­вич, с их сдержан­ностью и любовью к мысли, с их тяжелой лирой, где каждый звук выстрадан, обеспечен жизнью и судьбой. Являются — как наши современники.

Тем важнее для нас понять, каким образом судьба, самим поэтом ревниво оберегаемая и словно вынесенная за скобки, влияет, через формируемое ею мировоззрение, на таинственный процесс творчества. Прошедшие десятилетия дают нам право на такую нескромность. И вот там, где начинаются особенности частной жизни, там кончается сходство между Боратынским и Хо­да­се­вичем (даже польское происхождение обеих фамилий — не более чем отвлекающая от сути случайность). Сходный духовный опыт они вынесли из совершенно различных жизненных коллизий, — лишний довод в пользу ценности и универсальности этого опыта, его непреходящего значения. Конечно, поэзия не исчерпывается поисками смысла жизни, да и не она одна занимается ими. Но поэзия — и не изящная словесность, и не аттракцион, во всяком случае — русская поэзия, какою мы ее знаем и любим. Ее предмет — совесть и служение. Поэтому авангард, этот заносчивый проситель, никогда не был вхож к ней далее передней. Поэтому же и философской лирике, «поэзии мысли», обеспечена у нее долгая жизнь, а «земному лихолетью» творивших ее поэтов — наше пристальное и благодарное внимание.


Университетские годы Хо­да­се­вича изучены мало. До сих пор [1986] утверждают, например, что он закончил свое университетское образование (Н. Берберова, в предисловии к Избранной прозе Хо­да­се­вича, Руссика, 1982). Мне кажется полезным прояснить некоторые моменты жизни поэта той поры. Насколько я знаю, привлекаемые мною архивные материалы прежде не публиковались*.

* Большинство из них сообщено мне замечательным ученым, чьё имя я не получил раз­ре­ше­ния назвать. [Николаем Всеволодовичем Котрелёвым; см. предисловие, — Ю. К., 2011]

Они интересны и сами по себе: сквозь занимающие их частности выпукло проступает облик России первого десятилетия XX века.

В июне 1904 года Хо­да­се­вич оканчивает 3-ю Московскую гимназию, сдав на четверки все шесть выпускных экзаменов (в том числе и «русский язык с церковнославянским и словесность»; этот предмет вел у него поэт второй волны символизма Виктор Стражев). Среди годовых оценок Хо­да­се­вича — десять четверок и одна тройка (по немецкому языку), всего же оценок 11 (вместо положенных двенадцати; католик Хо­да­се­вич был освобожден от православного закона божия). Оценки выставлены по следующим предметам: русский язык с церковнославянским и словесность, логика, латинский и греческий языки, математика и математическая география, физика, история, география, французский и немецкий языки. В аттестате отмечается, что в VIII (последнем) классе Хо­да­се­вич «пробыл» один год (т. е. не был второгодником) и, далее, «что, на основании наблюдений за все время обучения его в Московской 3 гимназии, поведение его вообще было отличное, исправность в посещении и приготовлении уроков, а также в исполнении письменных работ довольно хорошая, прилежание достаточное и любознательность развитая, особенно по русскому языку». К аттестату приложена специальная «выписка» об отсутствии за Хо­да­се­вичем записей в кондуитном журнале за последние три года. Получив еще ряд важных бумаг, Хо­да­се­вич подал в университет следующее прошение:

[№1, рукопись]

Его Превосходительству
Господину Ректору ИМПЕРАТОРСКОГО
Московского Университета

Московского мещанина Владислава
Фе­ли­ци­а­но­вича Хо­да­се­вича

прошение

№1286
зач[ислить]

Желая для продолжения образования поступить в Московский Университет, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство сделать зависящее распоряжение о принятии меня на юридический факультет, на основании прилагаемых при сем документов: аттестата зрелости, выданного из Московской 3й гимназии за № 691; 2) выписки из кондуитного журнала за последние 3 года, выданной из Московской 3й гимназии 2 июня 1904 года за № 736; 3) выписи из метрической книги Московской Римско-Католической Петро-Павловской Церкви, за № 569, засвидетельствованной могилевской Римско-Католической Духовной Консисторией 19 апреля 1893 г., за № 2774; 4) свидетельства о приписке к 3 призывному участку, выданного из Московской Городской Управы, от 7го мая 1904 г., за № 71; 5) свидетельства об увольнении из общества Московских мещан, выданного из Московской Мещанской Управы 15 июля 1904 г., за № 8482; вместе с копиями с оных. При сем, на основании Высочайше утвержденного Устава Императорских Российских Университетов, обязуюсь во все время пребывания моего в Университете подчиняться всем правилам и постановлениям университетским.

30 июля 1904 г. Москва, угол Тверской и Пименовского пер., д. Коровиной, кв. 26.

Владислав Фе­ли­ци­а­но­вич Хо­да­се­вич

В аттестат были в дальнейшем вписаны следующие сведения о пребывании поэта в Моско­вском университете:

[№2, рукопись]

Означенный в сем ат. зрел. Хо­да­се­вич Владислав-Фелициан [таково полное имя поэта: Владислав-Фелициан Фе­ли­ци­а­но­вич, — Ю. К.] состоял в числе студ. Моск. Унив. на Юрид. фак. в течение 1904-05 акад. года и на ист.-фил. фак. в течение 1905-06, 1906-07 акад. годов; как не внесший платы в осен. пол[угодие]. 1907 г. Хо­да­се­вич из Моск. Унив. был уволен.

В октябре 1908 г. Хо­да­се­вич обратно был принят в число студ. Моск. Унив. и состоял на Ист.-фил. фак. в течение 1908-09 акад. года и осен. пол[угодия] 1909 года; за невзнос платы в вес[еннее] пол[угодие] 1910 года Хо­да­се­вич из Моск. Унив. был уволен.

В сентябре 1910 г. Хо­да­се­вич обратно был принят в число студ. Моск. Унив. и состоял на Юрид. фак. в течение весеннего [возможно, описка; вероятнее: осеннего] пол[угодия] 1910 года; как не внесший части платы (в пользу преподавателей) в осен. пол. 1910 г. Хо­да­се­вич из Моск. Унив. был уволен.

Москва. Авг. 16 дня 1912 года.

Итак, Хо­да­се­вич нуждался. Его отец, Фелициая Иванович (прибл. 1836-1912), «мещанин Гостиной Слободы», «купец 2-й гильдии», как его именуют официальные бумаги, содержал фотографический магазин и при нем картинную галерею (в молодости он учился живописи в петербургской Академии Художеств), но богат не был, и, по свидетельству поэта, «тех пятерых [т. е. старших детей] прокормил — только меня не успел». Всю жизнь, и в России, и в эмиграции, Хо­да­се­вич находился в материальной зависимости от родственников. В России роль опекуна исполнял не отец, а старший брат поэта, присяжный поверенный Михаил Фе­ли­ци­а­но­вич. Сохранился следующий документ:

[№3, рукопись]

Я, нижеподписавшийся, обязуюсь оказывать брату своему, студенту ИМ­ПЕРА­ТОР­СКО­ГО Московского Университета Юридического факультета, 2 семестра, Владиславу Фе­ли­ци­а­но­ви­чу Хо­да­се­вичу материальную помощь во все время пребывания его студентом Мо­сков­ско­го Университета.

Присяжный Поверенный Михаил Фе­ли­ци­а­но­вич Хо­да­се­вич

17/III-05 г.      Личность и подпись руки М. Хо­да­се­вича Управление 2-го участ-
ка Арбатской части удостоверяет 1905 г Марта 17 дня.
[печать] Пристав       [подпись]

Необходимость в этом обязательстве явилась, когда в 1905 году поэт решил жениться. Ему (как и его невесте, Марине Эрастовне Рындиной) было тогда 18 лет, т. е. он был не­со­вер­шен­но­лет­ним. Не­известно, в каких суммах выражалась помощь М. Ф. Хо­да­се­вича поэту, но из документа №2 видно, что ее не хватало. Семестровая плата составляла 25 рублей. Возможно, были и другие платежи, но, восстанавливаясь в 1908 и 1910 годах, Хо­да­се­вич платил два раза по 25 рублей: возвращал долг и вносил деньги вперед за очередной семестр. Восстанавливался он в университете не дважды, как это видно из документа №2, а трижды: сохранились три его прошения об «обратном приеме», от 13 октября 1908, от 30 января 1909 и от 11 сентября 1910, причем в январе 1909 он внес лишь 25 руб. (на заявлениях имеются отметки о приеме денег). Следовательно, увольнение Хо­да­се­вича после осеннего семестра 1908 года было вызвано не денежной задолженностью, а чем-то другим. Чем? Болезнью, непосещением лекций, провалом на экзаменах?

От родителей, к этому времени, видимо, совсем обедневших, поэт получает не де­неж­ное ручательство, а только требуемое законом разрешение:

[№4, рукопись]

Мы, нижеподписавшиеся, на вступление несовершеннолетнего сына нашего, студента ИМПЕРАТОРСКОГО Московского Университета, Юридического факультета, 2 семестра, Владислава Фе­ли­ци­а­но­вича Хо­да­се­вича, в брак с усыновленной дочерью полковника Мариной Эрастовной Рындиной, согласие изъявляем. — Фелициан Иванович Хо­да­се­вич, София Яковлевна Хо­да­се­вич.

Я, нижеподписавшийся, удостоверяю, что предстоящие подписи на этом сделаны собственноручно в присутствии моем, Сергея Алексеевича Соколова, исполняющего должность Московского Нотариуса Ивана Алексеевича Соколова, в конторе Соколова Городск. уч. на. Варварке, в доме под №102, известными мне лично Московскими мещанами Фелицианом Ивановичем и Софиею Яковлевной Хо­да­се­вич, живущими в Москве, Сущевской части 1 участка, в доме Мамошина 1905 года Марта 18 дня. По реестру № 1761.

[Печать]    [Подпись]

В этом нотариальном акте следует отметить две детали. Во-первых, он скреплен подписью С. А. Соколова, поэта-символиста и издателя, известного под псевдонимом Сергей Кречетов (и под прозвищем Гриф — по имени его издательства, где, между прочим, в 1908 году вышла первая книга стихов Хо­да­се­вича Молодость). Тот факт, что С. А. Соколов практиковал как юрист, или вовсе нов, или прочно забыт. Во-вторых, указанный здесь адрес родителей Хо­да­се­вича, в марте 1905, не совпадает с адресом Хо­да­се­вича в июле 1904 (см. документ №1). Не значит ли это, что поэт жил отдельно от родителей, еще будучи гимназистом? И не адрес ли старшего брата указан в №1? Из №3 видно лишь, что М. Ф. Хо­да­се­вич жил на 2-м участке Арбатской части.

Еще раньше аналогичное «изъявление согласия» прислал своей «усыновленной дочери» из Петербурга полковник Эраст Иванович Рындин. Далее потребовалось сви­де­тель­ство о благо­надеж­ности М. Э. Рындиной; его подписал 11 марта новгородский вице-гу­берна­тор («ни в чем предосудительном в нравственном и политическом отношения за­ме­че­на не была»). Следующей инстанцией был ректор.

[№5, рукопись]

Его Превосходительству
Господину Ректору ИМПЕРАТОРСКОГО
Московского Университета

студента Юридического факульте-
та, 2 семестра, Владислава Фе-
лициановича Хо­да­се­вича

прошение

Честь имею покорнейше просить Ваше Превосходительство ходатайствовать перед Г. Попечителем Московского Учебного Округа о разрешении мне вступить в брак с усыновленной дочерью полковника Мариной Эрастовной Рындиной.

При сем прилагаю: 1) разрешение усыновителя М. Э. Рындиной, полковника Эраста Ивановича Рындина, 2) разрешение моих родителей, 3) свидетельство Новгородского Губернатора о политической благонадежности М. Э. Рындиной, от 11 марта с. г., за № 1374, и 4) обязательство брата моего, Присяжного Поверенного Михаила Фе­ли­ци­а­но­вича Хо­да­се­вича оказывать мне материальную помощь.

Студент Юридического факультета 2 семестра Владислав Фе­ли­ци­а­но­вич Хо­да­се­вич.

Даты под прошением нет, но ниже имеется сделанная позже приписка: «Удостоверение и метрическое свидетельство получил. Владислав Хо­да­се­вич 26/Марта 905». Упомянутое удостоверение — документ для предъявления священнику и для «надписи о повенчании», датированный 26 марта 1905 года, — уведомляет церковь о том, «что на вступление его [Хо­да­се­вича] в первый законный брак с девицею Мариной Эрастовнной Рындиной со стороны Университетского Начальства препятствий не имеется». Основанием для удостоверения послужила составленная двумя днями раньше бумага, в которой попечитель сообщает ректору «для зависящих распоряжений», что он разрешает Хо­да­се­вичу «вступить в брак, но с тем, чтобы брак этот удовлетворял всем необходимым для законности и действительности оного условиям».

Венчание Хо­да­се­вича с Н. Э. Рындиной состоялось 24 апреля 1905 года, «в Московской Николаевской, при румянцевском Музее, церкви». Брак этот, как известно, не был счастливым. «Разъезд с Мариной» поэт помечает в автобиографических заметках датой 30 января 1907 года. Впоследствии Рындина становится женой редактора-издателя журнала Аполлон С. К. Маков­ско­го.

Год, закончившийся разрывом с Рындиной, был чрезвычайно важен в литературной судьбе Хо­да­се­вича: 33 из 34 стихотворений его первой книги были написаны в 1907 году. Хо­да­се­вич оставляет университет еще весной и до глубокой осени живет в Лидине, имении Рындиных возле станции Бологое по Николаевской железной дороге. Интересно, что в Лидине он не только пишет стихи и ведет литературную переписку, но и скрывается от расчетов с квартирохозяином, которому он задолжал 28 рублей. По сведениям квартирного стола Московской казенной палаты адрес Хо­да­се­вича в Москве был тогда: 2 участок Пречистенской части, дом Голицына по Б. Николо-Песковскому переулку. По тем же сведениям пени за недоимку начислялись Хо­да­се­вичу с 16 апреля 1907 года.

Недоимщика разыскивала полиция. Возникает пространная переписка пристава 2 участка Пречистенской части с различными ведомствами. Так, 12 июня 1907 помощник исправника (неясно, какого уезда и губернии) возвращает приставу его запрос «за неуказанием, при какой именно деревне или селе находится имение Хо­да­се­вича». Затем московский адресный стол от 25 июня 1907 отвечает приставу, что Хо­да­се­вич «значится отмечен 30го Апреля с/г в город Рязань». Пристав обращается в городское полицейское управление Рязани; 25 июля 1907 оттуда следует ответ: «по произведенному розыску Хо­да­се­вича на жительстве в Московской части Рязани не оказалось и личность его никому не известна». Вероятно, пристав не удовлетворился этим ответом: розыски в Рязани продолжались до 22 августа 1907 года. Этой датой помечено последнее письмо из рязанской полиции; в нем сообщается, что «за нерозыском Хо­да­се­вича настоящая переписка препровождается Г. Приставу 2 участка Пречистенской части города Москвы». Получив это сообщение 24 августа 1907, пристав уже 27 августа 1907 вновь пишет в московский адресный стол, откуда (от 31 августа 1907) следует ответ, не вполне совпадающий с первым: что Хо­да­се­вич выбыл в Рязань 28 апреля 1907 года. Третьего сентября 1907 вся накопившаяся переписка была отослана в канцелярию Московского университета «для сообщения сведений о сословии Хо­да­се­вича и его местожительстве», где (будучи получена 6 сентября 1907) осела на многие годы, пережив и императорскую Россию, и Хо­да­се­вича.

Другой причиной, по которой Хо­да­се­вич многие месяцы избегал присутственных мест, могла быть воинская повинность. Еще в 1904, гимназистом-выпускником, до увольнения его из общества московских мещан (что было необходимо для поступления в университет), он получил из Московской городской управы свидетельство в том, что он «приписан по отбыванию воинской повинности к 3 призывному участку города Москвы» и «обязуется доставить в Московскую Городскую Управу не позже первого марта (1907) сведения о семейном его составе». Необходимой справки Хо­да­се­вич своевременно не представил, и в апреле 1907 года Управа запрашивает о Хо­да­се­виче университет, на что канцелярия по студенческим делам ИМУ отвечает от 26 апреля 1907, что он «выбыл из Университета». В точности такой же обмен бумагами между городской управой и университетом возникает по поводу Хо­да­се­вича и пять лет спустя, в марте-апреле 1911.

Несомненно, что в 1907 году Хо­да­се­вич в Рязани не был. Вероятнее, что он, приблизительно с марта по декабрь, безвыездно жил в Лидине. Туда ему посылает свои стихи (10 июня 1907, из Орла) поэт А. И. Тиняков (Одинокий), сопровождая их следующей выразительной припиской: «Всегда верные и тонкие замечания, которые Вы делали о моих стихах, соблазняют меня представить на Ваш суд несколько новых стихотворений, а Ваше радушное отношение ко мне дает смелость надеяться на получение от Вас строгого отзыва». Из Лидина Хо­да­се­вич отвечает Тинякову 14 июня 1907 длинным письмом, с очень жесткой критикой присланных тем девяти стихотворений и сообщением: «Сам я за это время написал порядочно. Вот Вам три последних…», после чего следуют тексты стихотворений Звезда, Passivum и В моей стране. В ответном письме А. И. Тиняков, между прочим, спрашивает Хо­да­се­вича: «Получаете ли Вы в деревне "Весы"?», — вопрос, указывающий на то, что Хо­да­се­вич жил в Лидине оседло.

Однако следующее (из сохранившихся) письмо А. И. Тинякову Хо­да­се­вич отправляет уже из Москвы в Петербург 7 января 1908 года. Из него видно, что «разъезд с Мариной», состоявшийся 30 декабря 1907, был для Хо­да­се­вича неожиданным и даже помешал встрече, заранее назначенной им на этот день приезжавшему из столицы Тинякову. Не успел или не захотел Хо­да­се­вич снять посвящение Марине своей первой книги стихов, вышедшей «у Грифа» в 1908 году? Скорее всего, второе. Некоторые стихотворения Хо­да­се­вича (например, Дома, 1908; Новый Год, 1909) позволяют предположить, что разрыв с М. Э. Рындиной не положил конца ни его любви к ней, ни даже каким-то отношениям бывших супругов.

Хронологически история первой женитьбы Хо­да­се­вича точно вписывается в его университетские годы. Поэт подал прошение о приеме в ИМУ 30 июля 1904, а последнее увольнительное свидетельство получил 11 мая 1911 (аттестат зрелости забрал еще позже, 13 августа 1912). Хо­да­се­вич венчался в 1905 году и был формально разведен в 1910 году, о чем свидетельствует бумага за подписью пристава 1 участка Пятницкой части: «Согласно отношения Московской Духовной Консистории от 20 декабря 1910 г за № 17328 брак Владислава Фе­ли­ци­а­но­вича Хо­да­се­вича с его женой Мариной Эрастовною Хо­да­се­вич расторгнут с дозволением Владиславу Хо­да­се­вичу вступить по его желанию в новый брак с лицом православным по истечении трех лет со дня подтверждения решения епархиального начальства, т. е. от 20 сентября 1910. 4 февраля 1911 года».

Бедность, доводившая временами до голода, была лишь одной из причин, помешавших Хо­да­се­вичу получить университетское образование. Сама же бедность эта объяснялась, между прочим, еще и тем, что поэт страстно увлекался картами. Эта страсть преследовала его в течение всей жизни; «…азартная игра, совершенно подобно поэзии, требует одновременно вдохновения и мастерства», напишет он в 1937 году. Современники сви­де­тельствуют, что Хо­да­се­вич играл всегда и часто проигрывал больше, чем за­ра­ба­ты­вал.

Мы видели, что дольше всего Хо­да­се­вич учился на историко-филологическом факультете. Но поступал он на юридический, и в последний раз вернулся в университет в 1910 году снова на юридический факультет. Кажется, в это свое возвращение он не проучился и полугода. Это была его последняя попытка устроиться в жизни, последний порыв к благосостоянию и добропорядочности. В дальнейшем он живет только литературой, за­ра­ба­ты­ва­ет (исключая годы военного коммунизма) всегда пером, пишет всегда трудно, иногда — мучительно (1932: «Боже мой, что за счастье — ничего не писать и не думать о ближайшем фельетоне!»), но неизменно — «Ставит на слово, на звук — душу свою и судьбу».

1 мая 1986,
Иерусалим.


апрель 1986, Иерусалим
помещено в сеть 23 декабря 2011

газета Русская мысль (Париж) №3624, 6 июня 1986.

Юрий Колкер