Юрий Колкер

ЕЩЕ ОДИН «ЛУЧШИЙ ПОЭТ РОССИИ»

ЕВГЕНИЙ РЕЙН В ЛОНДОНСКОМ ПУШКИНСКОМ КЛУБЕ, 14.09.2001

(2001)

Зовут «луч­ше­го поэта» Ев­гений Рейн. В про­грам­мке лон­дон­ско­го Пушкин­ско­го клуба так и значи­лось: «'Russia’s greatest living poet', mentor of Brodsky». Внутрен­ние кавыч­ки под­разуме­ва­ют ци­тату. Ис­точ­ник не указан, но очевиден: Рейна вы­двига­ет тот же де­ятель­ный кружок, ко­то­рый в свое время под­нял на щит Брод­ско­го. Заметим, что быть учите­лем (ментором) Брод­ско­го было в ту пору не­хитро. Но­бе­лев­ский ла­уреат начал писать поздно, в 18 лет. Рейн, родив­ший­ся в 1935, — шестью годами старше. Рас­сказы­ва­ют, что когда молодой Рейн предложил молодому Брод­ско­му отвести его к Ах­ма­то­вой, тот спросил: «А кто такая Ахматова?»

Круг, выдвинувший Бродского и Рейна, — люди 1960-х, по­верив­шие в анти­сталин­скую оттепель. Они первыми оказались за границей, когда, вслед за крушением надежд, началась эмиграция, и в значительной степени способствовали присуждению другому «лучшему поэту», ныне покойному, нобелевской премии. Честный продукт сталинской эпохи, шестиде­сятники нуждались в вожде — великом, лучшем; нуждают­ся и теперь. Отсюда эта смешноватая попытка устраивать табель о рангах там, где для человека добросовестно­го она невозможна.

Между тем слово поэт, как мы знаем от Горация, — не обозначение профес­сии, а оценка качества. Плохой поэт — противоречие в терминах. Хорошие стихи, особен­но по-рус­ски, писать просто; быть поэтом — трудно. Да и на «лучших поэтов Рос­сии» мы в Лондоне насмотрелись. По крайней мере трое приезжали сюда из Москвы с этим титулом: Ген­надий Айги, Дмитрий При­гов и Ольга Седакова. Из них первые двое — вовсе не поэты, последняя — только-только поэт, с натяжкой (она, кстати, была тут провозглашена даже не лучшим поэтом Рос­сии, а вообще лучшим из всех ныне живущих поэтов).

По счастью, Рейн — не из этой компании. Он — поэт. Лучшие из его стихов тяготеют к рус­ской клас­сической традиции. Их родство со стихами Брод­ско­го местами очень заметно, но это и понятно: оба — из одно­го котла. Скрытые цитаты (мощнейшее лирическое средство) часто отсылают у него к клас­сикам: например, к Пастернаку и Арсению Тарковскому (а через него — к Мандельштаму). Рифма, когда она есть, отличает­ся простотой и бла­городством (лишь очень изредка напоминая евтушенковские кривляния 1960-х).

Вон на платформе, под грохот товарняка
жду электричку последнюю — будет наверняка.
Вон у ограды с первой стою женой,
все остальные рядом стоят со мной.
Ты, мой губастый, славянскую хмуришь бровь,
смотришь с опаской на будущую любовь —
Как хороша она в вязаном шлеме своем, —
будет вам время, останетесь вы вдвоем...

Такие стихи, при всей их видимой простоте, без душевных затрат и таланта — не написать.

В книге, продававшей­ся на выступлении, немало и верлибров, близких сердцу английских переводчиков Рейна, но для рус­ско­го читателя менее значительных.

Индивидуальности резко очерчен­ной, рельефной, при первом знаком­стве у Рейна не видно. Это хороший знак: у тех, кто работает на совесть, нет потребности в само­вы­пячи­вании, а чтобы разглядеть ин­дивиду­аль­ность действи­тель­ную, нужно ведь и самому быть ин­ди­виду­аль­ностью. Критической мысли иногда требуют­ся на такую работу годы; недаром современ­ники проглядели Тютчева. (Еще один «лучший поэт», побывавший в Лондоне, Андрей Вознесенский, «живой гений 1960-х», броской индивидуальностью обладает, только вот о нем всё еще спорят, поэт ли он.)

Если сосредоточиться на несомнен­ном, то на первый план у Рейна выдвигает­ся под­лин­ность. Его стихи не выдуманы, а прожиты. Мастерство в них хоть и не ошеломляющее, но надежное и тоже несомнен­ное. Значит, они проживут еще лет пятьде­сят — минимальный карантин­ный срок для сколько-то устоявшей­ся оценки в поэзии.

Книга Рейна, про­да­вав­шая­ся за де­сять фун­тов, — еще одна билингва. На чет­ных страни­цах — стихи по-рус­ски, на не­чет­ных — по-английски. Кому такая книга адресо­вана, понять нельзя. Зачем она самому Рейну, тоже загадка. Ка­жет­ся, уж сколь­ко раз тверди­ли миру, что живущих поэтов пере­водить не стоит: чепуха получает­ся. (В английской части книги от Рейна — только имя, да и то с ошибкой: Rein вместо Rhein.) Но не вполне бес­корыстный культурный обмен вокруг пе­ре­вода стихов по-преж­не­му про­цветает, обедняя обе культуры и не давая ровным счетом ниче­го под­лин­ным любителям поэзии, рус­ской и английской.

Поэт оказался громкоголос и басовит. Стихи читал медлен­но, на­рас­пев, затем давал слово пе­ре­вод­чикам. Некоторые стихи ком­мен­тировал, оговорив­шись, что вообще ком­мента­рии считает лишними. В Пушкин­ском клубе они лишними не были. Не все из 35-ти собравших­ся пришли ради стихов.

В промежутке между первым и вторым отделением, на крыльце клуба, Рейн рас­сказал, как в 1997 году вместе с государствен­ной (бывшей сталинской) премией получил и квартиру. Во время церемонии присуждения лауреат с женой оказались на сцене как раз между Лужковым и Ельциным. Жена по­жалова­лась началь­ству на плохие жилищ­ные условия поэта, и дело было решено.

14 сентября 2001,
Боремвуд, Хартфордшир;
помещено в сеть 4 марта 2012

газета ЛОНДОНСКИЙ КУРЬЕР №?, сентябрь 2001

Юрий Колкер