Юрий Колкер

ЕВТУШЕНКО И 35000 СОМБРЕРО

(1998)

На рынок! Там кричит желудок...

А. Ф.

У Евгения Евтушенко всё еще продолжают брать интервью — как если бы ничего не случилось. В одном из них москов­ская газета Аргументы и факты пишет слово поэт с про­писной буквы — и вот в каком контексте: «Поэт, чьими вдохновен­ными стихами жила когда-то молодежь с идеалами, но без денег…». Автор «вдохновен­ных стихов», словно бы не рас­слышав очень советского камертона в словах журналиста, тут же признается, что он ездит в Америку за деньгами — и «всегда ездил, когда пускали» (оставляя, должно быть, тем, кого не пускали, безденежье, идеалы и романтику Братской ГЭС). Он говорит массу занятных вещей: о власти, о Рос­сии и рус­ских, о себе. Все эти высказывания такого рода, что их можно обсуждать, а можно и не обсуждать. Но нечто из другого интервью Поэта, которое он дал Санкт-Петербургским ведомостям, обсудить хочется. «В Мексике, — с гордостью признаётся Евтушенко, — у меня была самая большая в моей жизни аудитория: 35000 на стадионе…»

Вообразим на минуту: трибуны стадиона, до отказа забитые публикой (большинство слушателей — в сомбреро), а в центре, в фокусе, — рус­ский Поэт, приплясывая и кривляясь, про­стирает к публике холеную руку с дорогим перстнем и читает в микрофон:

Не умирай, Иван Степаныч,
про­шу тебя, не умирай!
Нехорошо ты поступаешь,
бросая свой родимый край.

Или:

Я взбежала на эстакаду,
чтоб с собою покончить враз,
но я замерла истуканно,
под собою увидев Братск.

(Заметьте это непостижимое ударение в третьем стихе: «за́мерла».)

О России мексиканцы слышали, что это страна про­винциальная, азиат­ская и полу­языче­ская (что-то вроде Китая), что там не чтут папу римского, но что там тоже была революция и тоже много стреляли во имя про­стых людей; потом, правда, начались стран­ные и малопонятные вещи, какие-то мас­совые убийства неясно ради чего, но зато теперь страна возрождается, и Поэт — выразитель этого возрождения, глашатай свободы, добра и красоты, мес­сия рус­ской духовности. Почему не послушать?

А теперь посмотрим на дело с другой стороны. Какой степенью рав­но­душия к родному слову нужно обладать, чтобы читать стихи тридцати пяти тысячам иностранцев, из которых, говоря оптимистически, разве что с десяток знает несколько слов по-рус­ски? Что же, Поэт не слышал, что поэтиче­ская мысль неотделима от поэтического звука, от «сладкого звука» (по Пушкину), выявляющего мощь и прелесть родной речи, а с ними — и самую душу народа? Спро­сим: что хочет он донести до слуха добросовестных и любознательных мексиканцев, пожертвовавших ради этого представления боем быков?

Ответ тут один: донести он хочет (и может) только слегка искажен­ный звук своего имени, — с тем, чтобы слушатели — в ответ — донесли нечто до его кармана. Про­даётся родина — в буквальном и единствен­но возможном смысле этого словосочетания: ибо это ведь тоже не новость, что родиной поэта в первую очередь является его родной язык.

Чтобы до конца понять весь нелепый и постыдный смысл этого мексиканского действа, вообразим на минуту другую картину: тот же стадион, те же зрители, а перед ними — другой рус­ский (пожилой, грузный, с одышкой), читающий:

Природы праздный соглядатай,
Люблю, забывши всё кругом,
Следить за ласточкой стрельчатой
Над вечереющим прудом.

Вот понеслась и зачертила, —
И страшно, чтобы гладь стекла
Стихией чуждой не схватила
Молниевидного крыла...

Абсурд налицо, чем и завершается доказательство, — так же точно как налицо и контраст между алмазом и слюдой. Теперь спро­сим себя: почему поэт (настоящий поэт, не с про­писной буквы) никогда не читал этих волшебных строк не то что иностранцам, а хотя бы соотечествен­никам числом более десяти? Ответ тут не один, их несколько, — но какой бы мы ни выбрали, он тотчас объяснит нам, почему многие тысячи истин­ных любителей поэзии будут читать и хранить в сердце стихи Афанасия Фета и тогда, когда Евтушенко займет подобающее ему место в кунсткамере культуры, по соседству с заспиртован­ной двухголовой собакой.

11 февраля 1998,
Боремвуд, Хартфордшир;
помещено в сеть 12 марта 2012

Юрий Колкер