Юрий Колкер

ПИСЕМО К ОЛЬГЕ ЗАЛЫГИНОЙ,

ИЛИ

ARS POETICA 1994

(1994)

На русскую службу Би-Би-Си в Лондоне отовсюду слали стихи. В 1990-е годы они так или иначе попадали ко мне. Ничего из этого самотёка про­честь в эфир было нельзя. Авторам не вполне безнадежным я отвечал в частном порядке. Вот один из таких ответов — москвичке Ольге Залыгиной; в нем — моя ars poetica на конец 1994 года.

Ю. К.

23 марта 2012,
Боремвуд, Хартфордшир


17.12.94

Дорогая Оля, позвольте мне сказать Вам несколько слов о Вашей рукописи Песни огня и в связи с нею. Я сознаю всю не­ловкость роли не­про­шеного критика и заранее принимаю заслужен­ные упреки. Если, однако же, чувство брезгливости не помешает Вам читать дальше, и Вы пожелаете узнать, что пришло мне на ум, то про­шу Вас верить, что я далёк от учительной позы. Мне­ние моё стоит не дороже Вашего, а там, где речь идёт о Ваших стихах, — и дешевле. Про­сто я, как и Вы, давно пишу стихи и много думал о том, что такое поэзия и какою ей следует быть. Возраст (по возрасту я гожусь Вам в отцы) тоже не даёт мне никаких преимуществ: у поэта (если мы с Вами поэты), как и у монарха, нет возраста, а молодость (как мы знаем) — единствен­ный не­достаток, про­ходящий с годами. Словом, я не обижусь, если Вы выбросите это письмо в корзину, не читая. На тот случай, если Вы распорядитесь им иначе, вот Вам мои со­ображения. Пожалуйста, не почтите краткость за категоричность.

Ваш талант для меня не­сомне­нен. Словом и звуком Вы владеете вполне уверен­но, не­правильностей почти нет, а те, что есть («поймать на испуге», и т.п.), различимы не для каждого уха — и, быть может, из числа тех, которые не нравятся современ­никам-ригористам, но восхищают потомков. Культуры и ума Вам не занимать. Всё, что нужно, Вы про­чли. Иначе говоря, у Вас есть решительно всё для Вашего поприща: вопрос только в том, состоится ли оно. На этот счёт у меня имеются сомне­ния, которыми я решаюсь с Вами поделиться.

Прежде всего, талант во­обще — не более, чем обещание: талантов много, а поэтов — единицы в каждом поколении. Реализуются зачастую не лучшие, большинство погибает. На вопрос о том, каков Ваш талант, ответить можете только Вы, развернув его во времени. Пока что (насколько я вижу) Ваши достижения скромны.

Вы очень свободно обходитесь со словом: слишком свободно. Высокая свобода возможна только в жестких границах. Современ­ный упадок поэзии объясняется тем, что поэты утратили чувство естествен­ных границ. Культура — не плод сознательной работы разума, она плод традиции, результат естествен­ного отбора, задан­ного стремлением к прекрасному, тягой к не­достижимому идеалу. Как и очень многие, Вы, почувствовав за плечами крылья, не довольствуетесь счастьем полёта, а хотите не­премен­но тут же подняться до солнца (это слово Вы почему-то пишете с про­писной буквы). Ваш собеседник — старый ретроград, и он убеждён: сознательный поиск новиз­ны и оригинальности есть прямая из­мена искус­ству. Аристотель сущность искус­ства видит в подражании. Гёте говорил, что вполне­ оригинального поэта читать не станет. Нам же с Вами с детства твердят, что подражание — низость, и мы, глупенькие, поверили!

Ваша излишняя свобода выступает подчас как вычурность и безвкусица. Вы хватаетесь за первое попавшееся созвучие, за побрякушки ал­литераций, — получается какой-то Шершене­вич («Звенят струны радуги: бери ак­корд радости...»). Второе про­явление этой ложной свободы в том, что Вы наброски склон­ны считать закончен­ными стихотворениями. Линия, абрис Ваших стихов не про­черчены, не­брежность выдаётся за мастерство. Третье про­явление — в слишком поспешном отказе от клас­сической метрики (которая, по-моему, соприродна Вашему дарованию). Не­умелость с особен­ной наглядностью выступает как раз там, где Вы всё же обращаетесь к ней.

Ваша муза пока что — кто угодно, только не Терпсихора. Стройность, лёгкость и грация Вам не даются, а между тем у меня есть чувство, что они должны прийти. Пока что Вы всё валите в одну кучу — и Вам кажется, что это подходящее выражение Вашей душевной сложности. Но душевную сложность не утаишь; чем про­ще поэт говорит, тем рельефнее она выступает. «Поэты мутят свою воду, чтобы она казалась глубже». Вы сложны — но не сложнее Данте. Человек во­обще мало из­менился за последние столетия, а назначение, средства и возможности поэзии не из­менились вовсе. Вы относились бы к Вашим стихам иначе, если бы подспудно в Вас не гнездилось чувство, что Ваше поколение — вершина пирамиды, и вам открыты такие Голконды, каких ваши деды не видывали. Это — стандартная ловушка. Любовь, ревность, одиночество, упоение красотой (природы и человека), отчаянье и еще две-три темы будут составлять сущность поэзии до тех пор, пока существует биологический вид homo sapiens. Почему не обозначить их прямо? Если Вы поэт, Вы не­вольно со­общите каждому Вашему слову отсвет и обаяние Вашей личности: в этом и есть вся мыслимая в поэзии новизна. Впечатление, что «слово сдохло», тотчас про­падет и у Вас, и у читателя.

С читателем Вы заранее в ссоре: это выдаёт разлад с собою. Решаюсь думать, что природа этого разлада мне понятна. Вы полагаете, что талант даёт Вам право на особое место в обществе, и не хотите взять на себя обычных человеческих тягот. Это еще одна ловушка для Золушки. Поэзия — единствен­ное святилище духа, в которое попадают прямо с улицы. Ко всем про­чим ведут долгие про­пилеи ремесла. Писать стихи про­сто: сущест­вен­но про­ще, чем играть на пи­а­ни­но или решать диф­ферен­ци­аль­ные урав­не­ния. В одном только вашем городе пять тысяч человек пишут на вне­шне вполне пристойном уровне. Эта видимая про­стота ставит особые требования к самой не­уловимой субстанции: к душе человеческой. Здесь от не­ко­то­рых вещей техникой (умелостью) не от­городишь­ся. Душа не может быть пуста — и только собою ее не на­полнишь. Вам, веро­ятно, внушают от­враще­ние, кажутся пошло­стью и суетой по­все­днев­ные хлопоты окружающих Вас людей (не-поэтов): служебная лямка, су­пружест­во (фи!), вос­питание детей, исполне­ние обязан­ностей по от­ноше­нию к близ­ким. Если так, то в этом всё дело. Ваши стихи получат другое наполне­ние и другую форму, едва это отношение из­менится. Труд поэта — по видимости самый обособлен­ный, — на деле кол­лективен, как и любой другой, только эта общ­ность устанав­ливается через совесть и бога (не­важно, верите Вы или нет). Оставьте мысль об из­бран­ничестве — и оно явится само собою с такой реаль­ностью, что Вы ахне­те. Уясните себе, что талант несёт с собою только до­полни­тель­ные обя­затель­ства, но никаких до­полни­тель­ных прав, и вот Вам мир с собою и с чи­тате­лем (в том числе и с читателем идеальным, которого в природе нет).

Одновременно решится вопрос и с признанием, которого Вам так яв­ствен­но не хватает. Поэту, чтобы не за­дох­нуть­ся, довольно десяти чи­тате­лей (у Фета в конце жиз­ни было шесть), для рас­цвета таланта нужно триста-пятьсот, а десять тысяч — почти всегда губитель­ны. Десять вни­ма­тель­ных чи­тате­лей и ценителей находит каждый автор; есть они и у Вас. Круг начнёт рас­ширять­ся, как только вы пере­стане­те говорить: «смейся-смейся, читатель».

Признаюсь Вам: когда я дочитал Вашу рукопись до 29-й страницы, мне при­шлось ее отложить, и я долго не мог вновь при­нять­ся за чтение. На какую-то минуту вся моя вера в Ваш талант про­шла. Я убежден, что мат всегда вы­ража­ет только одно: грубость и цинизм того, кто к этому языку прибегает. Так — в быту, и тысяче­кратно так — в поэзии. В искус­стве нет запретных тем, но есть запрет­ный приём: художник не может упивать­ся низостью. Не говорите мне, что жизнь вокруг низ­ка. Искус­ство есть выбор. И поверьте: настанет день, когда Вам будет стыдно за строчку «Эй, братки…». Мне знаком этот стыд за написан­ное (и даже только по­думан­ное, которое никто не про­чёл; иной раз в холодном поту про­сыпа­юсь из-за строки, про­скользнув­шей в со­знании тридцать лет назад).

На этом я прощаюсь с Вами. Пожалуй, не­которые суждения про­из­несены мною с из­лишней горячностью — вот Вам лишнее свидетельство тому, что я спорю с Вами, а не поучаю Вас. Можно сказать, что я спорю с самим собою: с позиций моей теперешней эстетики вглядываюсь в мою эстетику тридцатилетней давности; Ваши стихи похожи на мои той поры.

Всего Вам доброго. Почтительно,


17 декабря 1994,
Боремвуд, Хартфордшир,
помещено в сеть 23 марта 2012

Юрий Колкер