Юрий Колкер

РЕДАКТОРУ ЖУРНАЛА ЮНОСТЬ
БОРИСУ ПОЛЕВОМУ

(1973)

Вы не поверите, сударыня, а был такой клас­сик со­циа­лис­ти­че­ского реа­лизма: Бо­рис Поле­вой, автор вещицы Повесть о настоящем человеке, ко­то­рую полагалось знать назубок каж­дому со­вет­скому школьнику. В стихах этот клас­сик понимал еще меньше, чем в прозе; на письма со стихами от­вечал вместо него сиделец Юности Натан Злотников, государственный поэт второго ранга (или еще кто-то из кормившихся при журнале; место было хлебное). Вероятно, именно от Злотникова — на бланке с от­печатан­ным именем БОРИС ПОЛЕВОЙ — я получил от­вет на моё первое письмо; Злотникову (я был убеждён, что ему) от­вечаю в при­веден­ном здесь письме, хотя и мечтаю, что мой от­вет всё-таки прочтёт барст­вен­ный клас­сик. От­вечаю в полном сознании того, что этим письмом напрочь за­крываю себя всякую веро­ятность когда-либо на­пе­чататься в Юности. Тогда это был по­ступок; публикация в кремлев­ском жур­нале от­кры­вала дорогу в издательства и к член­ству в союзе пи­сате­лей.

Написать классику меня надоумил некто В. В. Афанасьев из антисемитского издательства Молодая гвардия. Моё первое письмо к Полевому отыскалось позже; его привожу в другом месте; там же строю догадки об Афанасьеве, который «колебался вместе с линией»: из комсомольца стал богомольцем. Одновременно с классиком, по той же нужде и с той же молодогвардейской подсказки, я осенью 1973 года пишу Антокольскому и Межирову. Нужно ли добавлять: с тем же результатом?

Ю. К.

29 марта 2012,
Боремвуд, Хартфордшир


30 сентября 1973, Л-д

[в оригинале стоит: «31 сентября 1973, Л-д»;
видно, уж очень я был взбешён…]

 Оригинал письма хранится в Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб), Шпалерная ул., 34; коллекция В. В. Рольник, фонд № 394, оп. 1, д.36.

Уважаемый Борис Николаевич!

Я получил Ваше письмо от 6.09.73. Его тон и значение мною отчётливо поняты, по­этому я обращаюсь к Вам вторично. Я не имею намерения на этот раз ни просить Вас о помощи, ни убеждать в чём-либо, а хочу только внести необходимую ясность в неко­то­рые затронутые вопросы.

Вот цитата из Вашего письма: «Решающим является не лестница предпочтений, как Вы пишете, а качество стихов,— имен­но это! — их самобытность, индивидуальность…» А вот иллюстрация к Вашим словам; открываем наугад последний номер Вашего журнала, на 45-й странице читаем:

Пролетарии всех стран!
Сколько схваток! Сколько ран!
Сколько было! Сколько будет!
Пролетарии всех стран!

Это я вам тут кричу:
Ближе к нашему плечу!
Сколько воронов над нами!
Сколько дьяволов под нами!
Сколько скрюченных скелетов,
Пролетарии всех стран!

Ради хлеба и воды
Будем властны и горды.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ради неба и земли
Да не бросим корабли.

Автор этих значительных строк, пролетарий умст­венного труда, член СП Ник. Ив. Тряпкин, несомнен­но, обнаружил са­мо­быт­ность-­ин­ди­ви­ду­аль­ность, но не кажется ли Вам, что она вступает здесь в извечный конфликт с качеством? Тут кстати привести и другую Вашу реплику, касающуюся руководимого Вами журнала: «Нет нужды перечислять Вам имена по­этиче­ской рубрики нашего журнала. Это, на наш взгляд, очень достойные имена…»

 Оригинал письма хранится в Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб), Шпалерная ул., 34; коллекция В. В. Рольник, фонд № 394, оп. 1, д.36.

Дурное качество стихов — причина более чем достаточная, чтобы отказать автору в публикации. Иначе обстоит дело с самобытностью. Со дня изобретения Гутенберга никогда и нигде это слово не произносилось в качестве серьезного аргумента при отборе рукописи. Таково уж свойство печатного слова, что о главном, что с ним связано, можно и принято судить только после публикации. Даже и в том случае, если редактор — безоговорочно компетентный критик, он не может выставить подобный аргумент, если не хочет быть поднятым на смех. Потому что приговор (а это имен­но приговор) всегда выносится коллективом.

Еще два слова о самобытности. Обращаясь к моим стихам, Вы пишете: «…Это вполне профес­сиональная работа. Но интонация, манера, размер даже мне хорошо знакомы. Молодой литератор, как правило, начинает с подражания, постепен­но вырабатывая свой, только ему присущий голос. Вам это ещё пред­стоит сделать… Чтобы можно было сказать: колкеровская строфа, колкеровская метафора…» Это утверждение противоречиво; или логика, ко­то­рой Вы пользуетесь, не Аристотелева. Манера моих стихов Вам знакома потому, что Вы умеете отличать петербургскую стихо­твор­ную школу от московской, т.е. тех, кто учился у Ах­ма­то­вой, Ман­дель­штама, Хо­да­се­вича и За­бо­лоц­кого,— от тех, кто учился у Есенина, Ма­яков­ского, Пастернака и Цве­та­евой. Размер моих стихов Вам знаком потому, что я пишу ямбом, хореем (см. при­веден­ную цитату из Тряп­кина), амфибрахием, анапестом и дактилем; строфа — потому, что у меня встречаются катрены, октавы и терцины. Этими же размерами и строфами пользовались Ло­мо­носов, Сума­роков, Держа­вин, Ба­тюш­ков, Пушкин, Бара­тын­ский, Грибо­едов, Тютчев, Вя­зем­ский, Не­красов, По­лон­ский, Фет, Гри­горь­ев, Ан­нен­ский, Блок, Брю­сов — и кое-кто из назван­ных выше лиц. Наконец, метафорой я не пользуюсь — Вы ведь читали мои стихи? «А пока что можно сказать — куш­неров­ская строфа…» Куш­неров­ской строфы нет, до­статоч­но про­смотреть, хотя бы не читая, стихи Кушнера, а есть стихо­твор­ная школа и учителя, общие для Кушнера и Вашего покорного слуги. С равным успехом (т.е. без­резуль­тат­но) можно меня обвинить в подража­нии Сергею Дрофенко, Ар­сению Тарков­скому, Юн­не Мориц, Владимиру Соловьеву. Где были эти имена и почему выделен только Кушнер? Боюсь, тут про­ступа­ет особое мнение Натана Злот­никова.

 Оригинал письма хранится в Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга (ЦГАЛИ СПб), Шпалерная ул., 34; коллекция В. В. Рольник, фонд № 394, оп. 1, д.36.

Вы пишете: «доводы, приведенные вами, показались мне не­убеди­тель­ными, а тон письма не­оправ­дан­но раз­дражен­ным.» О до­водах шла речь выше, они касались моего не­умерен­ного желания опуб­ли­ко­вать­ся в «Юности». Что касает­ся тона, то, судя по остав­шейся у меня копии письма, он про­си­тель­ный. Чего тут раз­дражаться? Два с полови­ной года ожидания — пустяк, ждут ведь люди. Да, пустяк, если забыть о том, что это два с половиной года человече­ской жизни, ко­то­рая коротка. А если вспомнить, то получается, что речь идёт о холодной и планомерной жестокости, не вызывающей у Вас ни тени смущения.

На моё письмо о помощи Вы ответили отказом — это Ваше право; но едва ли следовало при этом искажать смысл моего письма. А это имен­но так. Читаем: «Вы сочли возможным весьма пренебрежительно отозваться о публикациях в "Юности", назвав их "лавиной"… это не безликий поток, иначе бы Вы так не стремились, чтобы и ваши строки оказались в нем.» Должно быть, существует множество способов прочтения слова лавина. Например, такой: лавина — снег, снег — белый, т.е. бесцветный, значит публикуемые в «Юности» стихи — «безликий поток»; вывод: о журнале отозвались пренебрежительно. Иначе не понять, откуда Вы взяли слова «безликий поток», ко­то­рых в моем письме нет, и пренебрежительный оттенок, ко­то­рого я в слово лавина не вкладывал. В смысле же количест­вен­ного пред­ставления, ко­то­рое принято со словом лавина связывать, я остаюсь при своём: 18.000 строк — это лавина, даже когда речь идет о стихах Пушкина. Публиковаться же в «Юности» я «стремлюсь» вовсе не «так»(?), а так же, как в любом другом журнале, и предпочитаю те, где меня публикуют охотно. Правда, со мной еще нигде так не обходились.

Настоящее письмо ответа не требует.

Желаю Вам благополучия.

(Ю. Колкер)


30 сентябля 1973
Ленинград
помещено в сеть 29 марта 2010

Юрий Колкер